Право на память

Гражданский калибр

Рассказ разведчика Новруза Аббасова, позывной «Наврик»

Когда происходят большие события, мы подсознательно ждем появления особых, плакатных персонажей. Нам кажется, что люди, способные выстоять в пекле или полностью перестроить свою жизнь ради спасения других, сделаны из другого теста.

Но жизнь оказалась проще. У войны есть свой, гражданский калибр — калибр совести и верности. Это не мера разрушительной силы снаряда. Это мера внутренней прочности, которая просыпается, когда привычный мир рушится, и удерживает его от окончательного распада. Этот калибр сейчас обнаруживают в себе люди самых мирных профессий. И Новруз Аббасов — один из них. Послушайте его рассказ.

До СВО моя жизнь шла своим чередом. В 2016 году я честно отслужил срочную — был разведчиком в ракетных войсках. Вернулся в родной Кузбасс, завел семью, работал упаковщиком-укладчиком. Растил дочку Алину — в двадцать втором ей как раз исполнилось три года. Маленький, теплый комочек, который еще ничего не понимает в больших делах, а просто обнимает тебя за шею, когда ты приходишь с работы.

Девятого октября 2022 года этот привычный, обустроенный мир закончился. Мне было 26 лет, когда мне позвонили из военкомата и вручили повестку — мобилизация. Мой разум устроен просто: раз вызывают — надо ехать. Но когда переступил порог квартиры и посмотрел на жену, сердце все-таки сжалось. Даша поняла всё по моему лицу. Я обнял её и сказал только: «Надо, родная. Позвали — значит, пришло моё время». Она взяла себя в руки, больше никаких лишних расспросов не было.

Потом поехал к родителям. Мама расплакалась, засуетилась. А отец, человек восточный, горячий и вспыльчивый, вдруг замолчал. Ушел в себя, по-мужски закрылся, чтобы не выдать волнения. Только спросил, почему я сразу согласился. Я ответил: «Потому что надо, батя». Он молча кивнул и крепко пожал мне руку — в этом кивке было всё: и гордость, и благословение.

Крестика у меня не было, я не крещеный, отец у меня мусульманин. Но друг перед самым выездом передал мне от своей бабушки листок с молитвой «Отче наш», переписанный от руки. Я сложил его и убрал в карман бушлата. И еще надел свои гражданские часы. Тогда я не знал, что они пройдут со мной все штурмы, будут биться о камни, покрываться грязью и трещинами, но останутся моим главным талисманом.

В утро отправки спал мало. Назначили прощание у мемориала Николаю Масалову — нашему великому земляку, сибирскому солдату. Народу было много — сотни мужчин со всего Кузбасса и их близкие. Я стоял посреди этого людского моря, смотрел на парней вокруг — обычные кузбасские ребята: горняки, шахтеры, кто-то вообще чистый программист. И вместо страха у меня внутри поднялась реальная гордость за наших мужиков. За то, что они отозвались на этот призыв, не сбежали.

Объявили посадку. Я повернулся к своим. Мама прижалась лицом к жесткому воротнику бушлата и тихо зашептала: «Только возвращайся домой, сынок...». Я мягко отстранил её, улыбнулся и попросил: «Всё, родные. Слезы прячем. Не сбивайте меня с моих рельсов. Я настроился».

Повернулся и пошел к автобусу. Когда поднялся на подножку, автобус дернулся и медленно поехал вдоль площади. Мои стояли у памятника Масалову — батя, мама, жена с ребенком на руках. Они не плакали, они провожали меня взглядом, высоко подняв руки. И вот в эту самую минуту вся внутренняя тревога просто ушла. Появилась стопроцентная уверенность в себе. Шаг сделан. Путь выбран. Я ехал на фронт.

…На фронт наш взвод зашел в начале декабря двадцать второго. Мы шагнули в разведку. Вокруг меня стоял обычный кузбасский люд: таксисты, строители, шахтеры. Рядом крутился мой хороший знакомый, — царство ему небесное, погиб позже... Всю жизнь на гражданке футболистом был, мяч пинал, а автомат в глаза не видел. Смотришь на такого — он в этой новой форме как неродной, лямки висят, бронежилет набок. Приходилось подходить, брать за плечи, тянуть эти ремни под него:

- Ну-ка стой ровно, - говорю. - Обувайся нормально, привыкай к образу. Нам в этом воевать.

Свое боевое крещение мы приняли на подступах к Макеевке. Задача - занять лесополосу. Двинулись колонной, местность густая, заросшая кустами. Кто-то случайно зацепил растяжку, раздался вой светошумовой гранаты. В ту же секунду— завелся танк противника, и снаряд прилетел точно в бревно перед нами. Всё заволокло пороховым дымом, началась дикая пальба.

Из этой пелены дыма навстречу мне вышел парень — наш, кемеровский земляк Саня. Он был весь в крови, с головы до ног посечен осколками, а его пальцы на руке держались, наверное, на лоскуте кожи. Я в жизни никогда не видел ничего подобного. Чтобы легче было тащить, я сбросил с себя тяжелое снаряжение, остался в одной тельняшке, штанах и берцах. Мы подхватили Саню под руки, усадили на землю и давай наспех бинтовать. Танк лупит без остановки, земля летит за шиворот, а я реву навзрыд и мотаю, реву и мотаю — и парня жалко было, и жутко от того, что вдруг не справлюсь, не смогу помочь ему. Не поверите, как ревел. Глянул на свои гражданские часы — было ровно шестнадцать ноль-ноль. Я взял маркер и прямо на лбу написал Сане время: «16:00», чтобы медики знали, когда подействовал промедол. Мы оттащили его в лощину к точке эвакуации.

Когда Саню увезли, танк «очнулся» и стал методично переносить огонь в мою сторону. Я рванул в сторону, прыгнул за огромное поваленное дерево и скатился в глубокую воронку от крупного снаряда. А недалеко на бруствере увидел своего боевого брата — Леху, позывной «Сибиряк». Он татарин, призывался из Омска. Я упал рядом, перевожу дух: 

- Леха, у меня ничего нет! Я пустой! Саню мотал и автомат оставил, и броня там! 

- Вон под ногами смотри! — кричит Леха. 

Опускаю глаза, а на дне воронки лежат «мухи» — несколько одноразовых гранатометов РПГ-18. Я лихорадочно хватаю тубус, сдергиваю чеку, взвожу прицельную планку и с двух рук выбрасываю гранатомет Лехе на бруствер. Леха хватает этот тубус, встаёт прямо перед их бетонным дотом в полный рост — до противника метров сто, не больше. И Леха, этот сибирский татарин, как заорет на всю лесополосу: 

- Твари! Сейчас я научу вас Россию любить!

И как даст по ним из «мухи»! Я только успевал сдергивать чеки со следующих тубусов и подкидывать ему под руки. Леха лупил один за другим, и они побежали. То, что он не бросил меня пустого в той воронке, и спасло нас двоих.

В ту ночь, добравшись до расположения, я и достал из кармана бумажку с молитвой. Раз-два прочитал «Отче наш». Без всяких церемоний. Мне кажется, я тогда действительно поверил в Бога. Одно дело, если бы меня уберегло один раз — это можно списать на везенье. Но когда в течение одного вечера ты должен был умереть многократно, глупо верить в удачу.

…На фронте позывной — это всё. Многих парней уже нет — «Веселого», друга-футболиста.... Но больше всего мне хочется рассказать про Володю, на фронте он стал «Есениным». Он профессионально занимался боксом, свободно владел четырьмя языками, никогда не матерился и читал книги. От него веяло какой-то большой русской культурой. Он был создан для мирной жизни, но его мобилизовали, и он пошел без тени сомнения, с железной верой.

В конце декабря двадцать второго года наш взвод готовился к выходу. В час ночи меня будит дежурный: в первом взводе выбыл из строя оператор БПЛА, ты идешь вместо него. Поскольку я успел обучиться на оператора коптера, первому взводу срочно нужны были «глаза» в небе для корректировки артиллерии. А Вову «Есенина» отправляют на мое место в третий взвод, который должен был идти замыкающим. Вова собрал свой вещмешок и ушел в третий взвод вместо меня.

Через несколько дней до нашего укрытия доходит весть по рации: третий взвод пошел на штурм и попал в жесткий замес. Вова полез вперед — там упал наш раненый «трехсотый», и Есенин выполз тащить его из-под огня. В этот самый момент у него намертво заклинило автомат. Просто заклинило железку, он остался безоружным. Не знаю, как получилось, но он поднялся во весь рост прямо напротив вражеского пулеметного окопа. Его расстреляли почти в упор иностранные наемники. Четыре дня разведрота под плотным огнем пробивалась к нему — у нас первая заповедь: своих на поле боя не бросаем, живой или мертвый — ты должен вернуть брата назад. Есенина вытащили, но за эвакуацию заплатили дорогую цену — еще трое пацанов уехали в госпиталь «трехсотыми».

Когда мы вернулись с задачи, старшина крутил в руках мобильный телефон: «Я сейчас буду его маме звонить. Родители должны знать, что их сын погиб как воин, исполняя долг». В этот момент у меня в голове была только одна страшная мысль: на его месте должен быть я. Нас просто поменяли местами из-за этого проклятого коптера. Я подошел к старшине, забрал телефон, сам набрал номер Вовиной мамы. В трубке послышался женский голос: «Алло». И тут у меня горло пережало, ни один звук не выходил. Стою, смотрю в стену блиндажа, а старшина рядом уже сам не сдерживается, плачет. Я выдавил только: «Владимир ваш сын?» — и протянул трубку старшине: «Я не смогу». Старшина взял телефон и ушел подальше в лес, его не было минут двадцать, а мы потом весь вечер просидели в абсолютной тишине.

…Свой последний бой я принял на Луганщине, в Червоной Диброве. Мы шли в маскхалатах по свежему снегу. Он ложился крупными хлопьями — красиво, как дома перед праздниками, но под ним невозможно было разглядеть мины. При возвращении кто-то в головном дозоре зацепил растяжку. Металлический щелчок, а следом - хлопок запала. Из-за наших вечных тренировок со звуковыми запалами мы в первую секунду не догадались упасть лицом в снег, подумали, сигналка. И только в самую последнюю, микроскопическую долю секунды в голове - мысль: «А вдруг это настоящая граната?»

Дерево приняло на себя основной удар. Меня сильно приглушило, дым кругом. Подумал еще: «Надо же, пронесло, я целый». А потом опустил глаза вниз. Пятка левого берца была разворочена в хлам, из темной дыры в коже под давлением хреначил фонтан крови. Стопа мгновенно онемела. Но я спокойно сел на снег, поднял руку и сказал: «Всё. Я тоже 300». Нас целый час на себе тащили через поле серой зоны незнакомые парни — спецназовцы, буряты и башкиры, сменяясь на ходу и спасая солдатским юмором. Я лежал на носилках, смотрел в небо и думал: «Я отмучился, Господи!» Я понимал, что впереди госпиталь, чистая постель и возможность просто поспать. Но одновременно смотрел на пацанов, которые шагали рядом. Внутри было паршиво — я уезжаю в тыл, а они остаются в этой грязи. И кого-то из них вижу в последний раз.

Домой в Кузбасс я вернулся через четыре месяца госпиталей. Нога так и не заработала — стопа повисла плетью, кость начала гнить, и только в Ленинске-Кузнецком наши хирурги смогли этот осколок вырезать. Военно-врачебная комиссия официально списала меня подчистую. Медаль «За отвагу» лежит дома в коробочке — она для меня дороже золота.

В аэропорту меня встречали все. Я прискакал из терминала на костылях. Мама разрыдалась, Даша бросилась на шею, все выли навзрыд. И я сам завыл. Отец стоял чуть поодаль. Я посмотрел на него и обомлел. Уходил я на фронт — он был жгучим восточным мужчиной с абсолютно черными волосами. Прошло всего полгода, а передо мной стоял седющий-седющий отец. За эти шесть месяцев он поседел так, будто это он сидел под танковыми обстрелами в Макеевке, а не я. Он подошел, обнял меня и сказал: «Не было ни дня, сынок, чтобы я за тебя не помолился».

Весной двадцать шестого года я подался в бизнес. Оформил соцконтракт, получил от государства субсидию как ветеран СВО и открыл ИП. Сейчас у меня своя строительная бригада, занимаемся малярными работами и противопожарной безопасностью зданий. И инвалидность делу не помеха. Недавно открашивали лифтовую шахту, верхняя отметка — сорок два метра. И ничего, залез. Садишься на страховочный стул, спускаешься на веревках сверху вниз — там поврежденная нога вообще не нужна, работаешь только руками.

Фронтовое упорство в бизнесе помогает. Но заводить новых друзей в мирной жизни стало очень сложно. По глазам человека, по его мимике сразу видишь, когда он фальшивит или что-то недоговаривает. Это теперь маркер, который считываешь моментально. Настоящим, надежным тылом на гражданке стала моя жена Даша — мы со всеми трудностями справляемся только вместе.

А к тем, кто погиб, у меня своя традиция. Каждый божий месяц я беру машину и еду на кладбище. Там лежит мой сослуживец, футболист. Там лежат наши кемеровские ребята. Жена Даша сначала боялась, что я умом двинусь от этих поездок. Но я ей сразу сказал: «Даша, я в твои женские дела не лезу. А мои традиции уважай. Если я это для себя придумал — значит, мне это важно». Больше мы к этому вопросу не возвращались. Теперь она иногда сама со мной на эти могилы ездит, молча стоит рядом.

Я стою у памятников, смотрю на гранитные лица пацанов и знаю: они на меня не в обиде. Мы свой шаг сделали. Путь выбрали.

Юрий Гладышев